Пролог. Музыка больше не живёт в инструменте
тепловизорОднажды вечером я сидел над Suno и перебирал варианты с тем азартом, с каким в детстве перебирают вкладыши от жвачки, пока одна из генераций не выдала волшебный психоделик. Это была музыка, которую я когда-то годами гонял на своих Pioneer, только над ней разворачивались невероятные концертные оркестровки, и струнные входили в бочку так аккуратно, будто аранжировщик полжизни провёл в оркестровой яме, а вторую половину на танцполе. Такого аранжировщика на свете не было. Я объяснял машине словами, чего хочу, слушал, морщился, объяснял снова и в какой-то момент перестал морщиться.
Ещё недавно за такую вещь пришлось бы расплачиваться со всеми по очереди. Оркестр стоит денег, аранжировщик стоит денег, студия, в которой этот оркестр рассаживают по стульям, тоже стоит денег, но дороже всего обходится время, потому что за три недели записи человек успевает разлюбить собственную идею. Suno берёт скоростью. За один вечер с ним можно проверить больше идей, чем раньше набиралось за месяц, выбросить девять из десяти и оставить ту, которая звучит так, как ты слышал её, пока она жила только у тебя в голове. На этом машина заканчивается и начинается ремесло, которое я умею сам. Находку я разбираю на части, собираю финальную версию в Ableton и довожу до мастера, который не стыдно отдать клубным колонкам.
Когда оркестровки отзвучали, мне стало любопытно, какой дорогой мы сюда пришли. Между медной проволокой, лампой и машиной, которой музыку объясняют словами, лежит всего сто лет, и все эти сто лет человек по одному шагу сдавал машине свою работу, как сдают вещи в камеру хранения, не особенно рассчитывая получить их обратно. Сначала он отдал ей сам источник звука, потом память о звуке, потом исполнение, потом звук как материал, затем студию целиком, правила сочинения, слух и напоследок композицию. Каждый такой шаг одни встречали как освобождение, другие как похороны музыки, а музыка после каждого из них начинала звучать иначе, чем до.
Спрашивать, кто теперь музыкант, если трек получается за минуту, по-моему, стоит с самого начала, с первого инструмента, в котором звук рождался прямо из электричества. Устроен он был странно. На нём играли, не касаясь его.